Ханна Полак, студентка ВГИКа, полячка из города Катовице, в одиночку занялась спасением беспризорников, живущих на одном из московских вокзалов.

Огонек, № 17. Мария Трещанская. Статья. Панночки и бродяжки.

Три с половиной года назад начался странный эксперимент. Ханна Полак, студентка ВГИКа, полячка из города Катовице, в одиночку занялась спасением беспризорников, живущих на одном из московских вокзалов. Она тогда впервые увидела толпы грязных бродяжек. Но почему-то не сбежала в ужасе, а поняла, что жить, как раньше, она уже не сможет. А потом она сняла квартиру неподалеку от вокзала и с тех пор почти каждый день посвящает беспризорникам -- кормит их, собирает для них вещи, делит с ними крышу над головой, моет, стирает их вещи, водит в зоопарк и кино, спасает тех, кто хочет спастись и снимает о них фильм. Наше знакомство началось в Ленькин день рождения, когда его брат украл у меня мобильный телефон

Знаешь, Маша, наш помощник Андрей как-то встретил там, на вокзале, одного парня, который очень хорошо к нам относился. И Андрей спрашивает: "А ты почему не заходишь к нам?" А тот отвечает: "Я боюсь у вас что-нибудь украсть". Нельзя бросать человека в беде и нельзя ждать платы за добро. Но мы каждый раз удивляемся, когда кто-то этим правилам следует

ЛЕНЬКИН ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Ленька -- старый друг Ханны и ее помощницы Моники. Жил у них около двух лет. Условие проживания всегда известно заранее: навечно поселиться с Ханной и Моникой не может никто, и когда-нибудь нужно изменить свою жизнь. Вот и Ленька уже полгода в приюте, но все еще называет эту квартиру "домом". И шестнадцатилетие он встречает "дома".

День рождения начинается с утреннего просмотра "Властелина колец". После трехчасового сеанса вываливаемся из кинотеатра, залезаем в белую "шкоду" Ханны (Леньке достается почетное место рядом с водителем) и ждем вердикта: понравился имениннику фильм или нет. Сначала он из вежливости говорит, что да, понравился, дескать, чудесного столько, но потом раскалывается: не очень. И страшно ему не было, и на жизнь не похоже.

Ханна лихо выезжает с парковки.

-- Как тебе московский стиль вождения? -- спрашиваю.

-- О, бандитский стиль, конечно, -- говорит Ханна, -- но что ж делать? Здесь еще ничего, но вот когда я с этим стилем приезжаю в Польшу -- это гораздо хуже. Там все спокойно стоят в пробках. А мы тут привыкли уже... по тротуарам.

Она улыбается. Свою "шкоду" гоняет в хвост и в гриву, от московского своего дома до Катовице. Когда она из Польши везла вещи для детей, которые ей удалось там собрать, на таможне ей пришлось провести в машине одиннадцать часов.

Мы приехали "домой". Ленька выходит из машины, придерживает дверцу для Моники и сразу же устремляется вперед, не оглядываясь. Руки в карманы, шея втянута в плечи, немного сутулится. Походка дикаря...

-- Крутой, -- говорит Моника. -- Они все такие. Никто им не указ. Слишком долго жили самостоятельной жизнью.

Ленька ждет нас на лестничной клетке. "Дома" сейчас пусто. Обстановка спартанская, очень чисто, дверь ванной ходит ходуном -- за ней рычит старая стиральная машина. В коридоре -- огромные стеллажи. На полках -- детская одежда.

В гостиной под потолком гирлянда "С днем рождения, Ленька!". В углу сложены подарки. Еще долго потом я буду удивляться, насколько его лицо старательно прячет эмоции. И если радость, то только намеком, в уголках глаз-губ. А в целом -- презрительное безразличие, привычная маска. Ленька прожил на вокзале семь лет. И только два года он отвыкает от норм вокзальной жизни.

Звонок в дверь. Двое ребят. Выглядят они вполне прилично, одеты чисто.

-- О, привет, Дэн, привет, Вова! -- здоровается Моника.

-- Вот пришел поздравить брата! -- говорит Вова. -- Моника, а можно я позвоню от тебя?

-- Да, конечно, бери телефон, только не закрывай дверь, -- отвечает Моника, социальный работник с внешностью модели. И потом говорит мне уже негромко: "Я должна слышать, о чем они разговаривают".

-- Ты им не доверяешь?

Она грустно улыбается. Доверять им полностью нельзя. Кому-то можно. Но редко-редко. И всегда нужно быть готовой к тому, что тебя могут подставить, обидеть, сделать больно.

-- Как же вы с Ханной выбрали такую в принципе грязную и неблагодарную работу?

-- Но ведь некоторых нам удается спасти, -- отвечает Моника. -- Вот совсем недавно удалось одного мальчика Лешу вернуть к отцу. И теперь учится в школе, живет нормальной жизнью. Мы подробностей не знаем, мы даже не звоним ему, чтоб не напоминать о вокзальной жизни, он пока еще к ней привязан. А Ленька -- это тоже наша радость. Это только кажется, что он такой... Они с Вовой и с матерью жили на вокзале, они беженцы из какой-то бывшей республики, мать пила, а сейчас уже никто не знает, что с ней стало. Вова -- он другой. Он привык к этой жизни, для него это норма.

Тут мы слышим, как Вова и Дэн внезапно прощаются с Ленькой, отказываясь даже пообедать, и уходят.

Моника идет накрывать на стол. А мне нужно сделать звонок со своего мобильного. Лезу в сумку, но там его нет. Вспоминаю, что оставила в кармане пальто, пальто висит в прихожей. Но в карманах пусто, лишь звенят несколько монеток.

КРЫСЫ

-- Ханна, можно я позвоню с твоего мобильного на мой? -- неуверенно спрашиваю я. -- Никак не могу его найти.

Но в трубке пустота. Ханна срывается с места бегом: "Я сейчас их найду! Маша, опиши телефон!" -- выслушивает меня, набрасывает куртку и выскакивает на улицу.

Мы с Моникой и Ленькой остаемся. Повисает пауза. "Может, ты выронила его в машине?" -- спрашивает Ленька.

-- Какой ужас, -- говорит Моника, -- давай мы вернем тебе деньги?

Но дело не в деньгах. Пытаюсь привыкнуть к факту: парень пришел на день рождения собственного брата, к людям, которые долго о нем заботились, и украл вещь, принадлежащую даже не им, а их гостю. Очень хочется понять, что они думали при этом, что чувствовали, хоть и ясно заранее, что, скорее наоборот, ничего не чувствовали и не думали. Прошу Леньку объяснить мне это, но он только смотрит на меня немного презрительно. А может быть, он просто не умеет объяснять такие вещи. Мы сидим и все трое не знаем, что делать.

-- Лень, сколько они могут получить за мой телефон?

-- Не знаю, не продавал, -- угрюмо бурчит под нос.

-- Они крысы! -- говорит Моника. -- Только крысы воруют у своих! Они нарушают даже воровской закон, это уж совсем... Раньше на вокзале были "старшаки" -- они никому не разрешали нас обижать. А теперь их нет, остались одни эти беспредельщики.

Слово "беспредельщики", произнесенное с польским акцентом, напоминает о нелепости ситуации. Две очаровательные польки, Моника с газельими глазами, Ханна, похожая на ангела, тащат на себе груз ответственности за этих детей, которых мало кто решится назвать детьми. А дети ведут себя в соответствии с принципом: "Добро не должно оставаться безнаказанным".

-- А что стало со "старшаками"?

-- Да пересажали их, -- отвечает Моника, -- они ведь святыми не были. Но у них хоть какая-то совесть была. Они нас защищали. Они платили добром за добро. Знаешь, Маша, наш помощник Андрей как-то встретил там, на вокзале, одного парня, который очень хорошо к нам относился. И Андрей спрашивает: "А ты почему не заходишь к нам?" А тот отвечает: "Я боюсь у вас что-нибудь украсть".

Возвращается Ханна. Расстроена.

-- Знаете, я их нашла. Они клялись и божились, что не брали твого телефона, Маша. Они даже начали плакать. А когда я им сказала, что я все равно знаю, что они его взяли, они разозлились. Леня, знаешь, что сказал мне Вова? Он сказал: "Поберегись приходить теперь на вокзал!" Это за все, что мы для них сделали...

-- Ханна, а может, это не они взяли? -- спрашивает Леня.

-- Знаешь, где я их встретила? Они выходили из салона сотовой связи. Я их отпустила только потому, что думала, что телефона при них уже нет. Но потом я зашла в этот магазин. Я спросила продавца. Он сначала не признавался, потом сказал: "Да, заходили ребята, предлагали. По описанию сходится. Но я не стал брать". И он обещал мне их опознать, если я их приведу. Зачем я их отпустила?.. Как я не догадалась, что телефон еще у них!

Лицо Леньки все еще выражает безразличие к происходящему, но его руки ходят ходуном, он ломает в руках какую-то палку... Похоже, что все-таки переживает, но не умеет формулировать, что именно он чувствует и что думает. Если когда-то маленького ребенка в семье чему-то не научили, шансов, что он освоит эту науку позже, практически нет.

БОРЩ И СОБАКИ

Кормить беспризорников мы идем на следующий день. Вечером, как обычно. Прохожу по темным закоулкам двора Ханны. Под одним из окошек второго этажа приставная лестница. Двое мужчин лезут в это окошко. Стало ясно, что жизнь поворачивается ко мне той стороной, с которой раньше я не была знакома. Что делать в такой ситуации, я не знаю, потому что новый мобильный я еще не купила. Сделав вид, что ничего не заметила, прохожу мимо. У Ханны и Моники пахнет борщом на всю квартиру.

-- А там внизу у вас, похоже, квартиру чистят, -- говорю.

-- О, да они, кажется, с утра этим занимаются, -- улыбается Моника. -- Видно, очень стараются. Хотя на самом деле они там ремонтируют просто что-то.

Смеемся, разливаем суп по большим стаканам, упаковываем стаканы и на вокзал. "Мельчаем, -- говорит Андрей, веселый и рыжий помощник Ханны, -- раньше варили кастрюлю армейскую, пятидесятилитровую, ставили ее на тележку и везли. А теперь вот человек на двадцать всего тут..."

-- Но почему?

-- Да детей меньше стало. Раньше, года два-три назад, их были сотни!

-- Да, тогда никто не обращал на них внимания, -- присоединяется Ханна. -- Почему-то было принято думать, что ребенок имеет право выбирать, где жить. Ну они и жили где хотели. Изредка на них устраивали какие-то облавы, когда убьют кого-нибудь. И только когда год назад был принят специальный указ о борьбе с беспризорниками, милиция начала это все как-то контролировать, детей поотлавливали. Остались только самые дикие... А тогда хорошие были... Помню, приходила их кормить, и какой-то милиционер стал спрашивать, кто мне это разрешил. А они меня, маленькие, окружили всей толпой и стали кричать, что сначала пусть он их всех возьмет, иначе они меня ему не отдадут.

На вокзале Ханна бежит собирать детей по всем углам, а мы пока находим группу совсем маленьких, и Андрей выдает каждому по стакану еще горячего борща. Едят с жадностью. Грязные, благоухающие всеми вокзальными ароматами, они то и дело подходят обнять и поцеловать Монику. На эту сцену я смотрю с замиранием сердца, но Моника совсем не показывает, что ей это может быть неприятно. Внезапно раздается какой-то шум: двое представителей доблестной милиции подходят к детям, поедающим борщ. "А ну, бросьте эту гадость!" -- орет доблестная милиция. Дети врассыпную. Один замешкался, заветный стакан выбивают у него из рук. Милиционеры отворачиваются и вроде бы уходят. Парень, у которого выбили еду, пытается вернуться, взять свой стакан, из которого еще не все вылилось. "Тебе что сказали, собака?!" -- раздается крик, и он снова убегает. Милиция уже зла и решает устранить причину всего: Андрея и Монику. Заветные слова: "Пройдемте в отделение".

Но прибегает Ханна. Делает знак, чтобы никто не вмешивался. И... улыбается. Просто улыбается милиционеру. Что она говорит, мы не слышим. Но с характерной физиономией стража порядка происходят удивительные вещи. Он пытается сдерживать улыбку, но у него не получается. "Я вас предупредил!" -- произносит он так сурово, как только может, и уходит. Но слово "собака" остается висеть в воздухе.

ТУДА, В МИР "БАУНТИ"

Нас зовут в гости. В гости к "самому крутому из малолеток" -- к Децлу.

Лезем через какой-то забор, потом по железной лестнице поднимаемся на крышу каких-то непонятных сооружений. Скользко. Фотографу особенно неловко балансировать на льду с тяжелой камерой. "Давай камеру подержу!" -- предлагает Децл, уже занявший более устойчивое положение. Мы переглядываемся. С одной стороны -- даже приблизительные расчеты Децла о том, сколько может стоить камера, могут ввести в соблазн и более законопослушную личность. С другой стороны -- не дать камеру означает проявить недоверие... А они ведут нас в их тайное убежище. Они нам доверяют. "Да не бойся, не украду!" -- добавляет Децл, берет камеру и кричит: "Лех, поди сюда, держи!" -- и отдает ее кому-то, кого нам даже не видно. Но уже через десять секунд, когда мы находим наконец точки опоры, камера возвращается.

-- Децл -- местная знаменитость, предводитель малолеток, -- говорит Андрей.

-- Он действительно их как-то контролирует? -- спрашиваю.

-- Да нет, больше понтов, а брать на себя ответственность за них он не хочет.

Тут нам показывают странную дыру, зияющую в снегу, практически у нас под ногами. "Туда!" -- говорят наши проводники. И мы все ныряем "туда". Чердак какого-то сарая с треугольной крышей, похоже. Что-то вроде сеней и "комната" площадью примерно три на три. Ветра там нет, но температура почти как на улице. Впрочем, тут же из каких-то закоулков появляется коробка толстых свечей, Децл вручает каждому по свечке, становится светлее и теплее. Становится ясно, что в углу, там, где, казалось, лежит просто гора тряпок, спят еще двое мальчишек. "Ты кого сюда привел, Децл?" -- возмущается один, второй укрывается с головой и делает вид, что спит. "Ша, Руса!" -- отвечает Децл.

-- Холодно тут у вас! Крыша не течет?

-- Не течет! -- радостно отвечают.

-- А как же не течет? Вон дырка какая!

-- А это наблюдательная дырка.

К нашим ногам тем временем высыпают коробку шоколадок "баунти", гору сигарет всех сортов, множество зажигалок, кучу разноцветных пачек жвачек. Потом туда же летят несколько упаковок сока и бутылки газированной воды. На лицах хозяев гордость: они смогли принять нас как положено, гости не уйдут голодными.

Смущенно разглядываем все это богатство, разложенное на полу. Пол покрыт ковролином. Снег, принесенный нами с собой, медленно на этом ковролине тает. Холодно.

-- Да я тут уже не понимаю, кто кому помогает, -- смеется Ханна. -- У нас нет столько шоколадок! А мы вас все борщом кормим.

-- А мне борща не досталось, -- грустно и устало говорит один из мальчишек, тот самый, у которого стакан с борщом выбил поганый мент.

Все сочувственно молчат. Между борщом и шоколадками -- огромная разница.

А потом мы уходим. Но остается странное чувство -- кажется, я начинаю понимать, почему Моника и Ханна выбрали себе эту жизнь.

МЕЖДУ АРТЕМОМ И ДОЛЛАРОМ

Ханна и Моника рассказывают сотни детских историй. Про девочку Таню, которая защищала всех маленьких детей и собак, а теперь никто не знает, что с ней. Про мальчика, который вернулся домой, но приезжает к ним в каникулы. Про брата и сестру, живущих в "бункере", которых защищает их верный и злобный питбуль. Они показывают фильм, который снимает Ханна, он еще не закончен. Дети танцуют, поют, катаются в картонных коробках по асфальту. Рассказывают, как страшно было дома и как теперь они чувствуют себя хозяевами своей жизни и никого больше не боятся, особенно родителей. Как хотели посмотреть Москву, как много им удалось здесь, в Москве, узнать и попробовать.

Звонит телефон. Ханна радостная: "Это Олег-маленький, помнишь? Он сказал, что хочет нас видеть и что он вернулся домой, к маме. Он сейчас приедет с мамой. Нужно подобрать для него вещи".

-- А какого он роста, ты не помнишь? -- спрашивает Моника.

-- Маленький... размер примерно между Артемом и Долларом.

-- А-а, понятно, -- и Моника идет выбирать вещи не только для Олега, но и на всякий случай для его мамы.

Они приходят. Видно, что они любят друг друга. Похоже, мать выпивает. Олег оказался на вокзале, когда мать лежала в больнице, а тетка отправила его в Москву "искать мать". Около двух месяцев он провел на вокзале, а потом поселился у Ханны с Моникой. А потом он действительно нашел маму. В следующем году он вернется в школу в четвертый класс.

-- А знаете, Ханка, он же очень хорошо учился, -- говорит мама, -- он же умненький мальчик.

-- Умненький, замечательный, -- отвечает Ханна. И потом, когда они уходят, нагруженные полосатой сумкой, набитой вещами, говорит мне: -- Теперь ты понимаешь, почему мы все это делаем?

Понимаю. Существует два элементарных правила: нельзя бросать человека в беде и нельзя ждать платы за добро. Странно, что мы каждый раз удивляемся, когда видим, что кто-то этим правилам следует.