Теперь в стране нет детских колоний строгого режима, все они переведены на общий режим. Век, № 16, 20 апреля 2001 г.

Валерий Чаава. Статья. Зона: все лучшее – детям? Стр. 2

За высоким белым забором, обнесенным спиралью колючей проволоки, живут почти дети. Возраст от 14 и до 18 лет. Как исключение — до 21 года.

Почти полтора века назад в Ново-Гришино, что неподалеку от подмосковной Икши, был образован детский приют. После революции он перерос в трудовую воспитательную колонию для малолетних преступников: кто-то же должен был перековывать "старые детские кадры" в будущих строителей коммунизма.

Журналисты "Века" попали сюда по приглашению Владимира Карташкина, руководителя Комиссии по правам человека при президенте России и ответственного секретаря комиссии Сергея Митягина. Они регулярно посещают исправительные учреждения страны, знакомясь с тем, как обстоят дела на местах.

Начальник колонии Виктор Никулин рассказывает о житье-бытье ее постояльцев и тех, кто за ними присматривает. Сегодня здесь отбывают свой срок триста шесть подростков, в то время как "посадочных мест" около шестисот. Так что на тесноту здесь не жалуются. Срок до 2 лет включительно — у 23 человек, до 5 — у 203 и больше 5 лет — у 80 заключенных. 170 человек, больше половины, ранее уже судимы. У многих была отсрочка исполнения приговора, а они опять натворили дел — и оказались здесь. Выходит, первое наказание они не восприняли всерьез? Что же, с первого раза надо сажать? Тоже бесчеловечно. Похоже на тупик…

Нам рассказывают, что здесь их учат в школе, помогают получить на выбор до полутора десятка специальностей — от сварщика до штукатура-маляра, чтобы в будущей жизни не пропасть. Прилично кормят: у колонии свое подсобное хозяйство с сотней свиней, картофельное поле, на территории у каждого отряда своя грядка, где растят укроп, петрушку, кабачки. Все идет в общий котел. "Неуставных" отношений нет. Просто идиллия! Санаторий, а не колония.

Не могу отделаться от мысли, что нам аккуратно втирают очки. И то, что слышу, никак не вписывается в мои представления о зоне. Прислушиваюсь к вопросам, которые задают члены комиссии, — кажется, и они не очень-то верят. Эти люди много подобных заведений повидали…

Потом нас ведут по ухоженной территории, показывают цеха, где работают ребята: литейный, механический, деревообделочный… Здесь изготавливают печи для дачных участков, строительные блоки, тротуарную плитку, генераторы пены, симпатичные табуретки с резными ножками. Поодаль стоит еще одно местное изделие… гроб, обшитый черно-красной материей. Рядом — венок из искусственных цветов. Все как в жизни.

Вглядываюсь в лица мальчишек, пытаясь определить, кто из них убийца (таковых здесь 23), кто сидит за изнасилование (их 14), а кто попал сюда за разбой и грабежи (таких, нам сказали, 34 человека). Скоро понимаю, что физиономист из меня никакой: обычные детские лица, только головы обриты под "ноль".

Девять человек ВИЧ-инфицированы, и, говорят, это было их вторым потрясением после ареста. О них все знают, но не чураются: похоже, дети здесь даже лучше, чем взрослые на воле, понимают, как просто человек может попасть в беду.

В вечерней школе — просторные классы с наглядной агитацией, изготовленной самими ребятами. Жилые помещения разбиты на кубрики, в которых двухъярусные кровати. На стенах искусственные цветы — слабое подобие уюта, но эти гирлянды действительно несколько скрашивают суровость казенных стен. Особая гордость администрации — одежда учеников. Это полученная в порядке гуманитарной помощи форма швейцарских солдат, без погон, разумеется.

В колонии есть кабинет психологической реабилитации. Рядом библиотека с хорошим подбором книг. Несколько телевизоров. В столовой так же чисто, как и в медпункте. На первое — фасолевый суп, на второе — капуста с курицей. На третье — чай с сахаром. Не знаю, всегда ли здесь такое меню или по случаю нашего приезда, но ребята никак не выглядят изможденными, а многие и на воле так никогда не питались. Это мне один мальчишка сказал, без свидетелей. И еще сказал, что самое страшное воспоминание для них — это СИЗО, в котором люди набиваются как сельди в бочке и где они, малолетки, слабее всех. Оттуда они приходят отощавшими порой килограммов на десять-двенадцать.

В помещении неподалеку — небольшая церковь. Ее создали сами воспитанники при поддержке начальства. Сюда ходят постоянно человек 20, но на Пасху яблоку негде было упасть. Я спросил: а лучше ли себя ведут верующие? И мне ответили: несомненно. И еще передали слова приезжающего по четвергам батюшки, что таких исповедей, как здесь, он не слышал нигде и никогда. А один из местных "крутых" постояльцев на вопрос о том, не нарушаются ли воровские законы, когда все причащаются из одной ложки, ведь в каждой зоне есть своя иерархия, ответил, что в стенах храма воровские законы не действуют.

Здесь есть мальчишки, которые до семнадцати лет ни разу не были в школе. Есть такие, которым после освобождения некуда идти: ни семьи, ни родственников, и они просят, чтобы их оставили здесь. Наконец, есть и такие, которые бегут отсюда буквально за три недели до досрочно-условного освобождения. Значит, не санаторий все-таки…

Последний такой случай был 6 марта. Рванула весна, появились подснежники, заныло сердце у парня, и помчался он то ли к мамке, то ли к любимой девушке, которая в семнадцать лет наверняка снится по ночам. Всего по стране сейчас в бегах 11 подростков из тех 18 тысяч, что сидят в 64 детских колониях России, 3 из которых — женские.

Случается, в такие колонии привозят сложных подростков, чтобы посмотрели в назидание, что ждет их в будущем, если не одумаются. Но здесь это не очень срабатывает. Совсем другое дело, когда их везут "на экскурсии" в СИЗО: там как раз наличествует все то, что я боялся найти здесь. Для них это почти шок.

Нисколько не сомневаюсь, что к нашему приезду кое-что подкрасили, подновили, но ведь и мы в армии к приезду высокого начальства белили мелом бордюры и подмазывали краской заборы, однако с отъездом проверяющих часть не становилась хуже. Даже без крашеных бордюров. И подумалось, что если могли быть нормальные детские колонии при Макаренко, когда страна была стократ беднее, почему более или менее нормальных не может быть сейчас?

…Возвращаясь в Москву, я попросил Владимира Карташкина поделиться впечатлениями. Он сказал, что Икшанская колония действительно вполне приличная. Хотя до Европы нам еще ох как далеко… Видно, только в зоне у нас еще срабатывает лозунг "Все лучшее — детям". Уже в столице из окна автобуса заметил, как двое оборвышей вырвали у бабки сумку с продуктами и бросились прочь. А совсем недавно рано утром, входя в метро, я видел целую группу таких же, гревшихся после холодной ночи в продуваемом теплым воздухом стеклянном "предбаннике" перед входом в подземку. Какая им уготована "путевка в жизнь"?

Проблема, о которой идет речь в репортаже, в числе других рассматривалась на очередном заседании Комиссии по правам человека при президенте Российской Федерации. Теперь в стране нет детских колоний строгого режима, все они переведены на общий режим. На заседании комиссии заместитель министра юстиции России Юрий Калинин сообщил, что президентом страны подписан закон о внесении изменений и дополнений в Уголовный, Уголовно-процессуальный и Уголовно-исполнительный кодексы и ряд других законодательных актов Российской Федерации. Эти изменения предусматривают существенное смягчение карательной политики по отношению к лицам, совершившим преступления небольшой и средней тяжести.

Реализация этих изменений на практике позволит сократить численность арестованных и осужденных на 200 тысяч человек. Как наглядный пример сверхстрогости, доходящей до абсурда, Юрий Калинин привел факт, что в одном из столичных СИЗО уже четыре месяца сидит человек, который в нетрезвом состоянии тихо-мирно тащил по улице мусорный бак.

В нашей стране ежегодно через органы правоохранительной системы в том или ином качестве проходит 5 миллионов человек. По состоянию на 1 апреля текущего года в следственных изоляторах содержалось 237 тысяч человек — при лимите в 131452 места. Сегодня на одного арестованного приходится 2,2 квадратных метра — при норме 4 метра.

На контроле в органах внутренних дел состоит около 3,5 миллиона граждан, отбывших наказание, из которых 30 процентов нуждаются в трудоустройстве, социальном обслуживании, медицинской помощи, обеспечении жильем.

Уровень рецидивной преступности составляет 29,8 процента, а из 4300 вышедших на свободу подростков новые преступления совершили 644 человека.

На 1 января 2001 года в учреждениях уголовно-исправительной системы содержалось 84343 человека, больных туберкулезом.

По результатам обсуждения доклада комиссия выработала рекомендации правительству Российской Федерации, Министерству юстиции, министерствам внутренних дел, труда и социального развития, здравоохранения, а также Министерству образования Российской Федерации по дальнейшему реформированию уголовно-исполнительной системы России