В Москве стараются быть чеченцами или ингушами незаметно.
Галина Ковальская. Статья. Чужбина под столичным соусом. Еженедельный журнал, № 9.


Так и не разрешили нам сфотографировать зикр. Мялись-мялись - не хотели нам отказывать. Но отказали, несмотря на все наши уговоры. Зикр - это такое ритуальное действо, принятое в суфийском исламе, когда мужчины, двигаясь друг за другом по кругу, нараспев повторяют имена Аллаха. Вообще-то бывает и другой зикр, с другими движениями и не коллективный, а индивидуальный, но среди вайнахов - чеченцев и ингушей - наиболее распространен именно этот своеобразный танец. Одно время российские телезрители могли видеть зикр в телерепортажах - им завершались митинги в Грозном в поддержку Дудаева и ичкерийской независимости. "Вы же считаете, что зикр - это что-то экстремистское, - твердили нам вайнахи, собравшиеся в "исторической" московской мечети (той, что в Замоскворечье), чтобы исполнить ритуал. - Напечатаете, люди скажут: "Как такое можно допустить в центре Москвы?" Нет уж, вы лучше нас не снимайте. А то нам запретят". Все они убеждены, что зикр - важная часть общения с Всевышним, что он помогает им сохранять идентичность, оставаться вайнахами, то есть что зикр - благо. Но так же твердо они уверены, москвичам лучше бы не знать, чем они тут занимаются. Они успели прочувствовать: все "ихнее", специфическое, прочих москвичей раздражает и возмущает. Многие с этим успели смириться и стараются быть чеченцами или ингушами незаметно.

Халяльное мясо
А сколько в свое время сил положили, чтобы им разрешили этот самый "зикр в центре Москвы". Мечеть-то не вайнахская. Вернее, молиться сюда последние годы ходят в основном чеченцы и ингуши, но все имамы - татары. "Это несправедливо, - заметил Юнус, молодой человек, пару лет назад приехавший в Москву из Ингушетии. - Но кто позволит в Москве, чтобы имам был из вайнахов. Мы уж знаем: Москва - для татар". (Слышали бы его скинхеды!) У татар суфийские ритуалы не приняты, и Магомед, один из основателей здешнего джамаата (религиозной общины), долго уговаривал местного имама, чтобы чеченцам и ингушам позволили соблюдать их обычаи. "Имам говорил, мол, здание мечети старое, стены могут треснуть, если здесь делать зикр", - вспоминают старожилы. Но Магомед с его искренней набожностью, готовностью изо всех сил помогать мечети и умением располагать к себе людей сумел добиться разрешения.
Магомед с женой Надей и тремя детьми перебрались в Москву в самом конце 92-го года, после той страшной, уже позабывшейся в России трехдневной войны между осетинами и ингушами за Пригородный район. Российская армия вмешалась тогда в конфликт на стороне осетин, и всех ингушей из Владикавказа и сел Пригородного района, в том числе семью Магомеда, жившую в большом поселке Октябрьский, попросту вышвырнули из родных домов. Немножко помыкались у родственников в Ингушетии, но - тесно и никаких перспектив с работой или жильем. Решили попытать счастья в Москве. Первые годы жизни в столице вспоминают с ужасом. Статуса вынужденных переселенцев, пособий (на что отчасти рассчитывали) им не дали. Ни жилья, ни прописки, ни средств к существованию. Ютились у знакомых, денег не хватало даже на то, чтобы снять самую маленькую комнатушку в коммуналке. А детей тем временем стало уже не трое, а шестеро. "Но мы все время молились, - говорит Надя, - и Аллах нам помогал". Надины друзья, точнее, семья дочери друга Надиного отца ("Наши папы вместе воевали в Афганистане"), русская, пустила их семью жить в свою пустующую квартиру. Надя в разговоре с нами все повторяла, что вот могли бы люди сдавать квартиру "не меньше чем за 350 долларов", а отдали им практически даром: "Мы им платим 2000 рублей, да и то они брать не хотят. Но мы бы больше платили, если б могли". Хорошо, теперь они хоть сколько-то могут платить. Первое время вообще жили на подачки. Состоятельные вайнахи - соплеменники ли, чеченцы ("Нам даже больше чеченцы помогли") просто давали им деньги, безвозмездно: "У нас обычай: когда приходят в гости, детям дают деньги. Кто побогаче приносил по пятьдесят долларов, по сто. Мы на эти деньги как-то кормились. Хотя, бывало, просто нечего кушать". Она тогда уговаривала Магомеда вернуться. А куда было ехать: разговоры о возвращении беженцев в Пригородный район остаются в основном разговорами, а в Ингушетии они бы неизбежно оказались на содержании у Надиных родителей.
"Как-то раз муж приходит из мечети и говорит: "Может, мне мясом заняться?" - рассказывает Надя. Это было счастливое озарение. Теперь-то в Москве с десяток магазинов, где можно купить дозволенные мусульманам продукты, а тогда мучились. В частности, в начале 90-х были проблемы с "халяльным" мясом: мусульмане (как и верующие евреи) должны употреблять в пищу только мясо особым образом забитых животных. (Арабское "халяль" означает то же, что у евреев "кошер".) Вот Магомед и задумал прямо здесь, около мечети, продавать мусульманам "халяль". Конечно, пришлось побегать за всевозможными разрешениями, но тут руководство мечети всячески помогало. Первые годы торговали под открытым небом, зато сейчас у них симпатичная, хоть и малюсенькая, лавчонка, где, кроме самих хозяев, работают еще Магомедов младший брат и Надина сестра. Доходы от лавочки особо роскошествовать не позволяют, но, хвала Всевышнему, дети одеты-обуты-накормлены, да и родственники, приехавшие в Москву, не мыкаются, как они десять лет назад, а вот зарабатывают в их магазинчике.

Врастание
В отличие от татар все местные вайнахи - москвичи в первом поколении. В 57-м, когда чеченцев, ингушей и прочих депортированных выпустили из казахстанской ссылки, они поехали не в первопрестольную, а на родину. Москву вайнахи начали осваивать в брежневские времена, но в 70-х - начале 80-х их было еще очень немного, в основном интеллектуалы. Кинорежиссер-ингуш Сулумбек Мамилов, профессор в Плехановском Руслан Хасбулатов... Математики, физики, врачи, чиновники - кто-то приехал учиться, женился, нашел работу, кого-то пригласили как ценного специалиста. Потом, в 90-е, эти "москвичи первого призыва" принимали и обустраивали своих земляков. Больше всего вайнахов приехало именно в 90-е: бежали от осетино-ингушской, от первой и второй чеченских войн, от Дудаева, от мести боевиков, от российских бомб и "зачисток", от нищеты и безнадежности. В Москву тянутся те, кто пытается как-то переломить судьбу.
Рашид приехал в Москву в 95-м поступать в институт. Москву он считал столицей "вражеского государства", хотя приверженцем Дудаева или, позже, Масхадова никогда не был. Просто успел насмотреться, как Россия в Чечне воюет. Приехал потому, что, во-первых, хотел учиться, во-вторых, считал, что на войне нормальному человеку делать нечего. В Губкинском встретил Таню. Рашид был единственным на курсе чеченцем, и однокурсники его сторонились: в середине 90-х антикавказские и особенно античеченские настроения уже проникли в студенческую среду, хотя до нынешнего уровня еще не доросли. На семинарах место рядом с Рашидом обычно пустовало. Таня как-то опоздала на занятия, вбежала - ну и плюхнулась на ближайшее свободное место. У Тани золотые волосы и сияющая улыбка. Так и познакомились. "Она в нас с матерью пошла, ей плевать, кто какой национальности", - с гордостью говорит Танин отец. Очень они с женой довольны зятем: и руки золотые, и скромный, и вежливый. "Он за Танечкой так красиво ухаживал", "Знаете, у них принято - когда кто-то из старших входит, он сразу встает. Мы только диву давались: откуда в наше время такие юноши?" У Рашида все документы "чистые": прописка в Москве, паспорт нового образца, российский - без графы "национальность". И даже место рождения Казахстан. Когда Рашид по объявлению пришел устраиваться на работу, работодатель небрежно спросил: "С юга небось?" - "Наоборот, с востока, из Татарстана", - ответил Рашид. Он рассказывает об этом с горечью и тотчас добавляет: "Теперь я уже не скрываю на работе, что я - чеченец. Теперь меня там знают и уважают и уже не хотели бы со мной расстаться". Москву Рашид так и не полюбил - говорит, никак не привыкнет, что старшим не уступают место в транспорте, что молодой человек может толкнуть старушку и никто не сделает замечания. Все вайнахи ставят это москвичам в вину. И еще им очень трудно понять, почему здесь так спокойно относятся к войне. "Там каждый день гибнут ни в чем не повинные люди. А здесь начнешь об этом говорить - отмахиваются, а то и скажут: "Сами виноваты, так вам и надо!" Но Рашид все равно гордится, что перетащил в Москву сестру с племянником. "Мальчик вообще не знал ни слова по-русски - у нас же там потерянное поколение растет. А здесь стал ходить в садик, сейчас хорошо по-русски разговаривает, будет учиться в школе, будет жить нормально". Сестре помогла устроиться на работу Танина мама - работа не бог весть какая, в соседнем РЭУ, зарплаты на жизнь не хватает. Зато с этой работы легче будет устроиться на другую: приезжие это знают.

Виды на жилье
Решение триединой задачи - регистрация-жилье-работа - всем неомосквичам дается непросто. Но у вайнахов, особенно у чеченцев, дополнительные сложности: квартиры им сдают очень неохотно, за регистрацию вымогают деньги, на работу стараются не брать. Но в Москву перебираются в основном люди сильные и цепкие, твердо знающие, что отступать им некуда: там дома - ад. Значит, предстоит вживаться в Москву, обходя и преодолевая все препоны. Жабраил Гакаев, профессор, доктор исторических наук, уехал в Москву в 94-м, после того как на родине, в Грозном, его несколько часов продержали в подвале дудаевского ДГБ (службы безопасности, о которой ходили самые жуткие слухи). Жабраил был одним из видных политиков антидудаевского толка, имя его то и дело упоминалось в российской прессе. Кроме того, у него была масса связей в московской академической среде: он здесь в докторантуре учился, часто приезжал по делам. Регистрацию Жабраил сумел получить только в 1998-м. А до тех пор и дети в школу ходили "незаконно" ("Директор пошел навстречу"), и полисов медицинских не могли получить И, главное, не было постоянной работы. Знакомые в НИИ только руками разводили: да, знаем и очень рады были бы тебя взять, но без прописки - сам понимаешь. Жабраил говорит, что сейчас в Москве несколько десятков грозненских профессоров так и мыкаются: нет денег на жилье, негде зарегистрироваться, нет постоянной работы. Но в Москве они могут рассчитывать хоть на какие-то заработки, хоть по договорам, а в другом месте просто вымрут.
Если регистрация - способ учета, то в этом качестве она себя не оправдывает. Ничтожное меньшинство вайнахов живут там, где зарегистрированы. Зарема, врач-гинеколог, снимает крохотную однокомнатную квартирку в "хрущобе", где обитают, кроме нее, младшие брат с сестрой и старенькая больная мама. Регистрироваться там нельзя: хозяйка квартиры, знакомая Зареминой пациентки, не хочет. Поначалу, когда договаривались о квартире, она не знала, что сдает чеченцам, а потом уже было неудобно отказать. Все члены семьи зарегистрированы у разных дальних родственников: не нашлось никого, чья жилплощадь позволяла бы зарегистрировать больше одного человека. Маме регистрацию делать не стали - пожилых женщин на улице милиционеры редко останавливают, а на работу ей не устраиваться.
Регистрируют самое большее на полгода, а потом надо продлевать. Заремин брат как-то захворал и не продлил регистрацию: ему от дома до места регистрации ехать на другой конец Москвы. В первый же день как вышел на улицу, пристали милиционеры - пришлось откупаться. "Они мало что взятки берут, еще и его обвиняют: "Ты закон нарушаешь!" - возмущается Зарема. - Но ведь вся система регистрации - нарушение закона, Конституции!" Взятки наносят семейному бюджету чувствительный урон: из четверых работают всего двое (брата пока никуда на работу не взяли), половина денег уходит на квартиру.
Зина, тоже врач, первые два месяца кантовалась у подруги в ее однокомнатной, вместе с ее мужем и братом мужа. "Меня клали на кровать, сами на полу спали", - благодарно вспоминает она. О том, чтобы зарегистрировать ее на этой жилплощади, не могло быть и речи: все гигиенические нормы оказались бы нарушены. Зарегистрировалась у каких-то знакомых. Зинин жилищный вопрос решился по сказочному везению: в метро случайно встретила бывшую однокурсницу по владикавказскому мединституту. "Залинка узнала, как я тут ючусь, и прямо в метро достала ключи и сказала: "У меня своя комната в коммуналке. Приходи и живи, пока не надоест". Так с тех пор и живут вдвоем. Залина - осетинка, христианка, в комнате у нее икона висит. А Зина как верующая мусульманка ездит за "халяльным" мясом к "исторической" мечети. Никто никому не мешает. Но зарегистрировать Зину у Залины опять же нельзя: необходимо согласие всех соседей по коммунальной квартире.
Надя, хозяйка "халяльной" лавочки, вообще первые годы жила без регистрации, а ее муж Магомед упросил одну русскую женщину зарегистрировать его на своей жилплощади. Без регистрации живут многие. Потопчешься у мечети, поспрашиваешь - встретишь немало молодых людей, которые и не пытались регистрироваться в Москве. Заур, например, уже три года безвылазно в Москве без всякой регистрации. Вид у него не "кавказский" - скорее он похож на вольного художника с Арбата. ("Кудри вот пришлось отрастить - так меньше милиция цепляется. Ну, если остановят - пятьдесят рублей, и дальше пошел".) Не берут на работу? Он существует временными заработками - как он выразился, "помогает в бизнесе" своим богатым соплеменникам. Всегда ли эти услуги законны? Вряд ли. Юношей, живущих в Москве без регистрации и не имеющих соответственно даже шанса на легальный заработок, легче втянуть во всевозможные сомнительные структуры и просто в банды. А ведь это ребята, сознательно уехавшие от войны, то есть не пожелавшие быть боевиками.
Впрочем, у имеющих регистрацию проблем с трудоустройством тоже хватает. Вакансии в женских консультациях есть, но та же Зарема сумела найти работу лишь благодаря редкой удаче: заведующий консультацией (русский) оказался выходцем из Грозного и сочувствует чеченцам. А вот Ася, хирург (тоже дефицитная специальность), смогла устроиться только через общественную организацию "Гражданское содействие": связались с горздравом, горздрав "пошел навстречу" и "распорядился". "Коллеги, - рассказывает Ася, - поначалу косились: мол, не просто так ее, чеченку, к нам "спустили" - небось какие-то связи мафиозные". Потом все-таки рассмотрели: врач хороший, человек симпатичный, и забыли о своих подозрениях.

Виды на будущее
Зарема, Ася - те, кто сбежал от второй войны и кто в Москве недавно, - считают, что они здесь не задержатся. "Тяжело здесь, когда у тебя нет ничего, - говорит Зарема. - На жилье не заработаешь, хоть как работай, а без этого все непрочно: вотвот хозяйка квартиры вернется, и снова начинай искать, где жить. И потом все время ждешь: не дай бог, что-то еще случится, какой-нибудь взрыв новый. Нас отсюда просто вышвырнут, хорошо, если не убьют". "Кончится война, - мечтает Ася, - я вернусь, буду опять у нас в Грозном работать". Впрочем, вряд ли она всерьез верит, что война кончится. Вайнахи, прожившие здесь лет пять и больше, потихоньку привыкают к мысли, что Москва - это теперь их судьба, и начинают находить в этом свои преимущества. Вон Надя все рвалась-рвалась домой, а теперь прижилась: детишки кто в садике, кто в школе. Надя, сама бывшая школьная учительница, только улыбается, когда я спрашиваю об их школьных успехах: "Мы четверок не признаем. У нас дома только пятерки принимают". Младшие, детсадовцы, поразили меня тем, что обращались к маме на чистом русском. "Они что, с вами не по-ингушски разговаривают?" - "Когда мы одни, конечно, по-ингушски. А при гостях надо говорить так, чтобы всем понятно было". Старшая дочка, красавица, уже невеста, и Надя не хочет даже в гости везти ее в Ингушетию: "Еще сосватают да украдут. У нее вон здесь женихов из наших видимо-невидимо. Пусть уж здесь замуж выходит. А то у нас ведь как принято: жену сразу к корове, к хозяйству, а она у меня непривычная - считай, в Москве выросла".
Это для юной и прелестной Надиной дочки найти в Москве жениха "из своих" не проблема. Тридцатилетним Зареме или Зине сложней. Мужчина-вайнах женится на ком хочет - вон Рашиду как повезло с Таней. А женщинам вайнахским можно выходить замуж только за вайнаха, пойти против этого обычая - значит навлечь позор не на себя одну, а на всю свою семью. Ни одна порядочная женщина, каких бы свободных взглядов она ни придерживалась, так не поступит. Велики ли шансы встретить в Москве ингуша или чеченца, чтобы был свободный, подходящего возраста, да еще устраивал по всем остальным параметрам умную самостоятельную женщину? Но и смириться с перспективой одиночества нелегко. Еще и поэтому вновь и вновь они возвращаются мыслями домой. Трое из Надиных детишек родились уже в Москве. Таня носит Рашидова ребенка. Появляется первое поколение вайнахов - коренных москвичей. Должно в Москве что-то измениться, чтобы они не чувствовали себя жителями "столицы вражеского государства".