О национальном составе населения в Москве.
Нина Молева. Статья. Москва и чужеземцы. Московский комсомолец, № 250.


Так сложилось, что сегодняшние историки обходят вниманием примечательную особенность дооктябрьской литературы о Москве: отсутствие в самых серьезных энциклопедических изданиях, вроде Брокгауза и Евфрона, данных о национальном составе населения. Впрочем, это правило распространяюсь на все населенные места России, как и в государственных паспортах вместо национальности стояло указание - "подданный Российской империи". Зато каждый справочник указывал, какое число горожан к какой конфессии принадлежало.
Это не значило, что административные органы не имели представления о национальном составе своих жителей, который учитывался общими и локальными переписями. Так в первые годы XX столетия население Москвы приближается к 1 млн 200 тысячам человек. 95,5 процента составляют русские, украинцы и белорусы, которые всегда трактовались как единая этническая группа.
Оставшиеся 4,5 процента - это 120 национальностей. Монголов, например, было 8, китайцев и японцев вместе 20, черкесов и чеченцев 29, осетин 40, арабов и сирийцев 53, персов 122, греков 193. Но уже 223 живущих в Москве грузина образуют свой культурный центр, имевший целью "заботиться о духовном развитии и материальном благосостоянии Московской грузинской колонии".
Колония скандинавов насчитывала 267 человек. Все они принадлежали к наиболее состоятельным кругам общества и потому вместо собственного центра ограничились созданием Общества любителей скандинавской литературы имени Г. Ибсена, которое финансировало школы и курсы шведского, норвежского, финского, датского и древнескандинавского языков.
148 москвичей-сербов имеют общество "Несвинье". Их, как и всех западных славян, деятельно поддерживают московские общества - Славянское вспомогательное и Славянской культуры. Впрочем, чехи вели самостоятельную работу. В Москве их было свыше 600 человек, образовавших Чешский комитет и Русско-чешское общество имени Яна Гуса. Последнее начинает заниматься "просвещенной туристикой". Оно оказывает всяческую помощь русским, путешествующим по их земле, и чехам, приезжающим жить в России.
Одна из самых многочисленных - французская колония (около 3 тысяч) опиралась на мощную поддержку из поколения в поколение работавших в России французских фабрикантов.
Едва ли не самой деятельной была группа живших в Москве литовцев и латышей, включавшая около 1600 человек. Члены Московского Латышского общества могли рассчитывать на низкопроцентные или вообще беспроцентные ссуды, единовременные, периодические или пожизненные пособия в связи с семейными обстоятельствами, на удешевленные, или бесплатные, юридические и медицинские советы. По сниженным ценам они получали в своих аптеках лекарства и продукты в специальных магазинах.
Латышское общество славилось в городе хорошими концертами, лекциями, отличной бильярдной и единственным в Москве кегельбаном.
Литовское общество имело аналогичную систему ссуд, но и особую систему призрения родственников умерших соотечественников - детей, иждивенцев и престарелых родителей. Одним из его руководителей долгие годы оставался замечательный русский и литовский поэт Серебряного века Юргис Балтрушайтис.
Самой большой в Москве была немецкая колония - свыше 20 тысяч человек. Ее связь с культурной и экономической жизнью старой столицы была настолько тесной, что никакого отдельного центра немцы не создавали. Немецкий язык преподавался в каждом учебном заведении. Немецкие книги были представлены во всех, в том числе в школьных, библиотеках. В Москве действовали лютеранские кирхи с общеобразовательными школами при них, куда могли поступать дети всех москвичей.
Группа мусульман, включавшая татар и башкир, общей численностью до 4 тысяч человек ни школ, ни культурного центра не имела. Все ограничивалось существованием Мусульманского благотворительного общества.
О решении национального вопроса в Москве очень точно скажет на одном из выступлений в Городской думе бессменный сословный старшина, присяжный поверенный В.Е. Гринев: "Грешно и бессмысленно мешать человеку обращаться к родительским корням. Когда он удовлетворит натурой самой заложенную тягу к ним, то с таким же пониманием будет смотреть и на соседей своих, как бы они от него ни разнились. Это как трава в поле: каждая былинка проклевывается от своего корешка, а там, глядишь, уже шумит в общем поле колосинок".