Принятием аморфного закона волну экстремизма не остановить. Экстремизм бросает вызов и закону, и государству, и обществу.

Время МН, № 127. Юрий Феофанов. Статья. Экстремизм бросает вызов.

Похоже, наши власти вынуждены отступать перед уголовными деяниями, если они окрашены политикой и идеологией. Примеров тому — множество.

Как только был принят закон по противодействию экстремизму, немедленно возникли вполне реальные его проявления. Погромы кладбищ и рынков, заминированные плакаты с антисемитскими лозунгами, кровавые драки с "лицами кавказской национальности"...

К сожалению, это уже не отдельные случаи, а явление. И вряд ли речь идет о забавах изнывающих от безделья юнцов — чувствуется направляющая рука, хотя и не хочется в это верить. Налицо и прогрессия безнаказанности. А если опасное зло не пресекается сразу и жестко, оно агитирует за себя убедительнее штатного агитатора.

Вот, казалось бы, чисто уголовное дело слушается в Московском городском суде — погромщиков Царицынского рынка. Скинхеды разбили три десятка торговых павильонов, трое убитых. Кто-то изготовил полтораста металлических прутов, кто-то их раздал энтузиастам, кто-то крикнул "фас". Но этих "кого-то" нет на скамье подсудимых. Зато в коридорах того самого суда телекамера выхватила крепких, далеко не юных мужчин с нарукавными эмблемами — узнаваемыми копиями нацистской свастики (кстати, запрещенной законом об экстремизме). Кто они — сочувствующие или не установленные вдохновители? Их появление в суде — вызов закону и власти, а сам факт придает суду по чисто уголовному делу политическую окраску. Замечу, вполне зловещую — в Германии тоже все начиналось с уличных бесчинств и погромов торговых точек, принадлежавших неарийцам.

К закону о борьбе с экстремизмом все больше вопросов, которые ставит жизнь. Можно ли считать подсудной символику, идентичную фашистской? Какова ответственность за ее публичную демонстрацию? Против каких организаций следует начинать уголовное преследование?

Получается, проблема не столько в нормах права, сколько в намерении, желании и умении власти применять их. Например, следует ли привлекать к ответственности тех, кто разжигает национальную или религиозную рознь? По закону — надо, но в жизни трудно бывает отделить убеждения и мнения, высказанные публично, от пропаганды ненависти к тем, кто не похож на всех.

Пока что наша власть теряется перед такими коллизиями. И это можно понять. Только деспотические режимы крайнего толка позволяют себе устраивать уголовно-политические процессы при обеспеченном исходе. Как это было у нас во времена сталинского террора. Практическое отсутствие правовой защиты на "открытых" процессах, абсолютная покорность суда, подготовленное страхом и мощной пропагандой "общественное мнение" — все это предопределяло хотя бы видимый успех тем судилищам. Но как только тяжелая диктаторская рука сменилась чуть более либеральной, машина начала давать сбои.

Это отчетливо показали процессы писателей в застойные времена — их судили по действующему тогда закону, процесс проходил при участии защиты, пропагандистская кампания была развернута, а приговор принес обратные ожидаемым результаты. Общественное мнение высказалось однозначно: литераторов осудили за творчество, за несогласие с официальным мнением, а не за уголовные деяния. Таков был приговор общества. Но ведь и нынешние патриоты, призывающие "спасать Россию", фашиствующие молодцы, выкрикивающие "Слава России!" и вздергивающие руки в нацистском приветствии, тоже заявят на суде, если таковой будет, о свободе слова и патриотическом стремлении спасать отечество.

Может быть, по этим причинам никак не может начаться процесс по делу писателя Лимонова, который уже больше года пребывает в Лефортово? Его обвиняют по чисто уголовной статье — незаконное хранение оружия. Думаете, суд откладывается и откладывается из-за того, что следствие не может собрать доказательств для этого нехитрого обвинения? Да ничего подобного. Определенные и влиятельные политические силы выступают в защиту не уголовника Лимонова, а писателя Лимонова, не лидера экстремистской организации, а творца, гонимого властью. Он сам и его защита наверняка займут такую же позицию на будущем суде, и еще неизвестно, как с этим справится обвинение. Оправдание будет равно полному поражению власти, но и обвинение вряд ли будет торжествовать.

Еще свеж в памяти эпизод с намерением тогдашнего и.о. генпрокурора возбудить дело по телепередаче "Куклы". Догадались вовремя остановиться, тем самым избежав конфуза. Догадаются ли власти остановиться в затее с уголовным преследованием писателя Сорокина? Бесперспективность этого дела для всех очевидна, что явственно прослеживается из заявлений министра культуры и известных политиков. И было бы куда логичнее для прокуратуры возбудить дело против устроителей публичного уничтожения книг, в которое "Идущие вместе" вовлекли умственно недоразвитых юнцов и выживающих из ума старух. Эту акцию, очень сходную с книжными кострами гитлеровцев, показали на весь белый свет по телевизорам. Это ведь были не мысли, не мнения, не творческие дискуссии, а вполне экстремистские действия, хорошо еще что без крови и погрома близлежащих витрин.

Экстремизм расползается по миру в самых разных ипостасях. От уничтожения небоскребов до установки щитов с расистскими плакатами, шествий неонацистов, футбольных бесчинств и публичного уничтожения книг без суда и следствия. Принятием аморфного закона эту волну не остановить. Экстремизм бросает вызов и закону, и государству, и обществу. Бездействие и попустительство, как учит история, смерти подобны. Однако спонтанные, не просчитанные до конца действия не лучше — они способны лишь скомпрометировать усилия государства по противостоянию экстремизму. Уж если затевать процессы по делам, в которых прослеживается политическая и идеологическая подоплека, надо просчитывать их исход, чтобы вместо осуждения не получилась реклама, как с романами Сорокина.