Милицейский произвол в Москве.

Наири Овсепян. Статья. Люди в сером. Новое время, № 35

Про мою лучшую подругу и ее мужа один наш общий знакомый как-то сказал: «Они очень трогательная пара». Наверное, он прав. Они держатся друг друга, всегда ходят, взявшись за руки, и я в шутку называю их старосветскими помещиками. Единственное, что разделяет их, – гражданский статус: она гражданка Армении, он – России.

Моя лучшая подруга переживает сейчас то же, что я переживала много лет тому назад, когда из нашего теплого маленького города только перебралась в Москву. К тому, что ей, умнице, историку-международнику, хамят в билетных кассах и поликлиниках, она уже почти привыкла. И с тем, что на базаре ей дают несвежие овощи, а в булочной – вчерашний хлеб (при наличии свежего и сегодняшнего), научилась справляться. Раньше она спрашивала: «Другого нет?» Ей отвечали: «Для тебя – нет». Она возвращалась домой и плакала. Сейчас стоит до последнего и добивается равных со всеми славянского вида покупателями прав.

Мы были с ней одни в час пик на переходе в метро между двумя станциями «Китай-город». Совсем одни, потому что, когда к нам подошел сотрудник милиции и попросил показать наши документы, сотни людей, пересекающие в это время суток переход, предпочли ускорить шаг и, не глядя в нашу сторону, пройти мимо.

У противоположной стены двое его коллег обрабатывали еще пару человек. Знакомство с нашими документами непредставившийся сержант милиции начал с риторической фигуры: «Жизнь дорожает, – заметил он, – деньги дешевеют…» – «Кому как», – пожала плечами моя подруга. «У вас не так?» – прищурился товарищ сержант. «Кому как…»

Он очень внимательно изучил синий армянский паспорт моей подруги, в котором один за другим были проставлены три штампа о временной регистрации в Москве в квартире, владельцами которой они с мужем являются. А потом захлопнул и велел следовать за ним в отделение. Не видя для этого никаких оснований, мы отказались и попросили вернуть документ. Но товарищ сержант уже отцепил от пояса наручники и, многозначительно громыхая ими, заломил моей подруге руки…

Все, что происходило в дальнейшем, представляется слишком натуралистичным, дабы возможно было в красках описать, как здоровый мужик подсекает молодую женщину, валит ее на землю и принимается избивать, не забывая напомнить ей и мне: «Это мой дом, б...! Убирайтесь к себе!» Как он матерится, выламывает мне руки, рвет мою одежду, прижимает к стене, обещая размазать меня по ней. Потом,   видимо, в его голове зреет новый план, ибо он уже сжимает мне шею и озвучивает свое намерение: свернуть ее. Как двое подельников в форме убеждают его отстать от нас и как он отвечает: «Если я сейчас этих б… отпущу, знаешь, какая х…ня потом будет!» И как гигантский людской поток идет мимо, и ни один человек не замедляет свой шаг, чтобы прекратить террор человека в форме.

Этот бой закончился поражением для каждого из нас. «Как его фамилия?» – прашивала я. «Козлов», – рекомендовал его коллега, которому моя подруга тем не менее на прощание сказала «спасибо» за то, что он пытался сделать что мог.

…Так уж вышло, что мне приходилось довольно часто писать о громких правозащитных процессах последнего времени: о делах Сутягина, Пасько, Никитина, Моисеева, – и каждый раз меня не покидало неприятное чувство бессмысленности того, что я делаю. Глас вопиющего в пустыне в этой стране имеет эхо особенно жуткое. Когда в Соединенных Штатах арестовали русского программиста Дмитрия Склярова, митинги и акции протеста именно американской общественности привели в конечном итоге к его освобождению. Покажите мне хоть десяток человек, которые выйдут на площадь и бросят камень в сторону кремлевских ворот, если завтра больному физику Данилову дадут 12 лет за разглашение гостайны. Запуганные, замороженные люди в переходе метро – не метафора, а психологический портрет страны, в которой катастрофа может носить исключительно личный, но никак не общенациональный характер. Когда гибнут дети из Уфы, черный креп надевают лишь в Башкирии, а о залпе то ли пьяных, то ли слепых зенитчиков, уничтоживших целую семью, скорбят в одной лишь Чечне. Поэтому война – не катастрофа, и то, что на твоих глазах человек в форме пинает беззащитную женщину, тоже не катастрофа. Разве что личная – для меня и моей лучшей подруги, для моего и ее мужа, для наших родителей, которые знают, что жалоба, которую мы составили на имя начальника 5-го отдела милиции метро, ни к чему не приведет. И он об этом прямо говорит, добавляя, что чисто по-человечески он нам, конечно, верит и сожалеет, но сделать что-либо не в его силах. Потому что сержант, оказавшийся впоследствии не то чтобы Козловым, а Назаруком Сергеем Владимировичем, показав себя истинным мужчиной в схватке с двумя женщинами, в присутствии начальства сообщил – на голубом глазу, – что первый раз в жизни нас видит. И двое его коллег, одному из которых моя подруга сказала «спасибо», тоже впервые в жизни нас видели…

Раньше моя подруга приходила ко мне, мы доставали томик Чехова, учебник Розенталя и начинали с ней учить русский. Потому что она хотела научиться грамотно говорить, устроиться здесь на работу, родить ребенка и пересадить яблоневые деревья, которые она сейчас выращивает дома. Только зря, видимо, все   это. Книжки можно прятать на самую верхнюю полку.