Репортаж о Можайской женской колонии

Вечерняя Москва, № 62. Наталия Касьянова. Статья. Амур за решеткой.

Женщины из Можайской женской колонии и за колючей проволокой не перестают оставаться женщинами

Мужа я не убивала

Чтобы по-людски выдать замуж свою подопечную, воспитатель Марины извлекла из загашника бальное платье (в колонии проводятся конкурсы бальных танцев, есть и соответствующий гардероб). Из этого платья Марина сшила себе свадебный туалет, благо на зоне закончила ПТУ, шить научилась.

— Я бы в колонии никогда не стала надевать белое платье, — откровенничает Марина, молодая кокетливая женщина приятной полноты. - Но дело в том, что у моего жениха это первая в жизни свадьба. Вот и захотелось сделать ему подарок.

Сюрприз удался. Жених, привыкший видеть Марину в зэковском ватничке, аж рот разинул от удивления. Сам он тоже не ударил в грязь лицом — приехал в отутюженном костюме, с роскошным букетом.

Бракосочетание, по меркам воли, скромное: ни гостей, ни родственников, ни вальса Мендельсона. Пышные торжества на зоне неуместны. Молодые расписываются, принимают поздравления от работников ЗАГСа и удаляются на свое первое супружеское свидание. Это их “медовый месяц”. Продлится он всего три дня. Марину освобождают от работы, она живет в доме свиданий — наедине с супругом.

— А как же твой первый муж? — наивно спрашиваю я. — Развелись, что ли?

- Я за убийство сижу, - лаконично объясняет новобрачная, и до меня не сразу доходит, что она убила мужа.

— После ареста на меня такое одиночество навалилось, так хотелось выговориться — хоть кому-нибудь! - продолжает Марина. — И тут я узнала, что моя подруга рассталась со своим приятелем: Олег ее побил, и она засадила его в изолятор. Мне стало жалко мужика, дай, думаю, напишу ему.

С писем все и началось. Освободившись, Олег приехал на свидание к Марине. А через полтора года сделал Марине предложение.

— А тебя не пугает, что я сижу за убийство? — прямо спросила она.

— Я тебе верю, — ответил жених.

Прим. Н.К. — Марина уверяет, что на самом деле сидит здесь невинно, что “ее подставили”, а мужа она не убивала. Спрашиваю у начальника отряда, насколько этому можно верить. “Многие у нас любят приврать”, — отвечает.

Не испугало жениха и то, что Марине сидеть еще целых два года.

— Ну, ничего, срок закончится, и начнем жить нормальной семейной жизнью, — говорит Марина. — Главное, что я теперь не одна.

Вообще-то, свадьбы в Можайской колонии — дело не редкое. Местные дамы ведут бурную личную жизнь: знакомятся, переписываются, бегают на свидания, выходят замуж. Начальство — почти все женщины - относится к этому с пониманием, сами помогают осужденным искать женихов: приносят в отряды газеты с объявлениями о знакомствах, вместе составляют “брачные” анкеты. Воспитатели говорят, что когда в жизни осужденной появляется близкий человек, с ней и работать проще: она становится более мягкой и адекватной — делает все, чтобы побыстрее освободиться.

— А не обидно, когда кому-то такое счастье приваливает? — интересуюсь я у женщин из отряда Марины. — Вот, мол, везет же некоторым, а я никому не нужна?

— Наоборот, приятно, когда есть за кого порадоваться, — отвечает одна из женщин, смуглая шатенка со шрамом над правой бровью.

Но впечатление, что не всем легко наблюдать чужое счастье. Когда видишь довольное лицо товарки, бегущей на свидание к мужу, становится просто по-женски обидно за собственную неустроенность. Ведь некоторые из этих женщин не просто по-женски одиноки: к ним вообще никто не приезжает, а подчас даже и не пишет.

У каждой своя надежда

Когда попадаешь сюда, на воле тебя все забывают: и друзья, и подруги, и мужья, у кого они были, говорит 26-летняя Светлана, миниатюрная, похожая на подростка женщина, на которую будто случайно натянули зэковский ватник, - чтобы согрелась.

Приятель бросил Светлану еще до суда. Но девушка на него зла не держит:

— Он - наркоман, чего от него ждать?

В КПЗ Светлана познакомилась с другим мужчиной и сих пор с ним переписывается

— Он на десять лет старше меня, многое повидал за свою жизнь, — рассказывает девушка. — Скоро должен освободиться, пишет, что приедет мне, хочет жениться.

— И будет ждать? Все-таки тебе еще шесть лет сидеть...

— Время покажет, что из этого выйдет. Я надеюсь на лучшее. Здесь у каждой есть какая-то надежда.

Большинство женщин до колонии были замужем или жили в гражданском браке. К концу срока почти все разведены. Мужчины на свободе не склонны хранить верность. Некоторые сразу разводятся, другие пускаются в загулы. Рано или поздно до жены в колонию доходит “информация” об изменах мужа, и к тяготам тюремной жизни добавляется еще одна боль.

Плакать женщины идут... в кабинет начальника отряда. Демонстрировать свои слезы в отряде решаются немногие: это считается проявлением слабости. А слабость — не прощают. На зоне свои законы: чем агрессивнее ведет себя женщина, тем уважительнее к ней отношение товарок.

— И как же вы утешаете женщину, которую бросил муж? — спрашиваю я у начальника отряда.

— Объясняю, что муж, живой человек, он не обязан ждать и что жизнь на этом не закончилась, — говорит Татьяна Владимировна Канаева. — А через некоторое время, когда женщина немного успокоится, предлагаю ей: “Давай объявление в газету дадим. Познакомишься с кем-нибудь”. Глядишь, она уж пишет объявление, влюбляется “по переписке”, опять оживает.

Эротика или порнография?

Начальник колонии Ирина Раимовна Гадаева – спокойная, невозмутимая женщина с погонами полковника и соответствующей выправкой - рассказывает мне о своих подопечных. За двадцать лет работы она досконально изучила их психологию. Говорит, что оперативники для осужденных — как няни. Женщины бегут к оперативнику с любой проблемой: то давление поднялось, то настроение испортилось. Жен-шины - народ капризный, неуравновешенный, поэтому каждую нужно внимательно выслушать и постараться помочь — хота бы советом.

— С женщинами вообще сложно работать, — все с характером, с норовом, — продолжает начальник колонии. - Могут взорваться из-за любого пустяка: кто-то не так посмотрел, не то сказал. Сами понимаете, женщина — это сплошные эмоции. Если женщины вцепятся друг в друга, то их уже не разодрать. Бывают и драки, и волосы друг на друге рвут, и такими словами друг друга поливают, каких ни от одного мужика не услышишь.

— Я вам порнографию принесла, — в кабинет к Ирине Раимовне входит воспитатель с букетиком конвертов. — Хотя, может быть, это эротика? Посмотрите сами.

Пока начальник колонии изучает письма, я, понятно, изнываю от любопытства. Поймав мой беспокойный взгляд, Ирина Раимовна объясняет: всю переписку контролирует цензура: воспитатели отрядов читают каждое письмо с воли. Так положено, чтобы избежать возможных сговоров или побегов. Иногда цензорам перепадает такая любовная лирика, от которой зашелся бы краской сам маркиз де Сад.

Вот и сейчас, пожалуйста, - какой-то эротоман по объявлению познакомился с местной дамой и начал заваливать ее срамными письмами, полагая, впрочем, что никакой это не срам, а изощренная эротика a-la Владимир Набоков.

— Но наши цензоры считают, что это порнография и не передают такие письма адресату, чтобы не смущать покой женщины, — говорит начальник колонии. - И теперь этот “писатель” накатал мне жалобу, что, мол, грубые, неутонченные цензоры его не поняли, и просит, чтобы я лично разобралась, эротику он пишет или порнуху.

Сексуально озабоченных кавалеров цензура быстро отсеивает. К осужденным попадают, что называется, отборные женихи: взрослые, неглупые и желательно психически устойчивые.

— Попадаются настолько положительные мужчины, что и нас завидки берут, — рассказывают воспитатели. — Никакая женщина не отказалась бы от таких поклонников.

Сейчас в колонии набирает силу весьма заманчивый роман: некий европеец — человек обеспеченный, серьезный — добивается руки местной дамы. Воспитатели на всякий случай поинтересовались у иностранца, знает ли он о преступлении возлюбленной.

—Да, она убила своего мужа из ревности.

На самом деле женщина убила своего ребенка.

— Вы знаете, сколько у нее детей?

— Да, один ребенок, но это не проблема, я люблю детей.

На самом деле детей — четверо. Воспитатели не стали “расстраивать” мужчину, посоветовали еще раз поговорить с суженой. Иностранец, впрочем, и на этот раз сохранил к ней доверие. Но до женитьбы еще далеко: жених уехал в свою страну договариваться насчет процедуры оформления брака, предоставления визы для невесты.

— Мы не скрываем от женихов прошлое их избранниц, — говорит Оксана Владимировна Стрыгина, заместитель начальника по воспитательной работе. - Но мужчины предпочитают слушать не нас, а своих возлюбленных.

Мужиков тоже можно понять: им есть от чего потерять голову. Большинство колонисток совершенно не похожи на преступниц: глаза ясные, шеи высокие, зубы сахарные, улыбки обещающие. После работы дамы меняют зековские серые платья на наряды, присланные из дому: кто-то натягивает мини-юбку, кто-то сооружает прическу, выпрашивает у воспитателей разрешения надеть туфли на шпильках. Вообще-то, наряжаться в колонии разрешено только на “мероприятия”. В повседневной жизни положено выглядеть скромно, сексапильными “прикидами” не увлекаться.

— Женщины не должны забывать, что они отбывают наказание, — говорит Оксана Владимировна. — А если будут ходить расфуфыренные, то их, согласитесь, от воспитателей не отличишь.

— В самом деле, — благовоспитанно соглашаюсь я.

Впрочем, запрет на яркую одежду некоторые модницы с лихвой возмещают буйством красок на лице. Пользоваться косметикой на зоне обожают, благо она здесь дармовая - спонсоры из Норвегии присылают. Ну, разве что духов ни у кого нет, потому как нельзя — спирт.

Для кого, спрашивается, макияж?

— Нельзя же вот так взять и махнуть на себя рукой, — говорит одна из осужденных (выглядит она явно моложе своих 60 лет: брови выщипаны и аккуратно подрисованы, на ресницах густая норвежская тушь, седина закрашена). — Я, например, пока не накрашусь, вообще из барака никуда не выхожу.

Мужчины здесь не ходят

Мужчине на женской зоне появляться откровенно небезопасно: оголодавшие бабы пожирают мужика глазами и, если зазеваешься, того и гляди, утащат в темный уголок и... изнасилуют.

Об этом мне поведал бывший сотрудник внутренних войск, отказавшийся сопровождать меня в поездке в колонию. Я, признаться, не поверила. Однако в колонии действительно не встретила ни одной мужской особи. Натуральное женское царство. Зэки — женщины, оперативники и воспитатели — женщины.

— Причин несколько. Во-первых, не каждому мужчине женщина пойдет исповедываться и не каждый мужчина ее поймет, — объясняет Оксана Владимировна. — В режимной части, на фабрике, в санчасти у нас есть мужчины, а непосредственно с осужденными работают только женщины.

А во-вторых?

Сильный пол не показывается на зоне еще и потому, чтобы лишний раз не смущаться. Ведь оперативнику приходится повсюду присматривать за осужденными. А какой мужик осмелиться заглянуть в женский туалет или в комнату, где осужденные переодеваются?

В ночное время оперативники предпринимают усиленные меры безопасности: ходят только по двое, обязательно с оружием. А вообще-то, мужчинам ночью вообще запрещено ступать на территории колонии.

— А что, могут изнасиловать? — невинно “воодушевляюсь” я.

— Вообще-то, таких случаев у нас не было, — после некоторой паузы отвечает Оксана Владимировна. — Но в принципе это возможно: в колонии сидят и рецидивистки, и особо опасные преступницы с очень большими сроками. Они агрессивные, взрывные, способны на все.

Можно предположить, что при остром дефиците мужчин без лесбийского греха дело не обходится. И хотя воспитатели утверждают, что однополой любви в колонии нет (негде, мол, дамам сексом заниматься, все время на виду у людей), однако сами осужденные по секрету сообщают мне, что “некоторые женщины друг с другом сожительствуют”.

— Любовь у них все больше корыстная, клеятся обычно к тем, кто получает с воли богатые посылки, — говорит рябоватая, но миловидная 28-летняя Ольга. По ее словам, парочки стараются вести себя тихо, чтобы никому не мешать. Любят друг друга по выходным, потому что в будни в корпусе постоянно находится начальник отряда, а в выходные дни контроля меньше.

Когда Ольга попала в колонию, ей тоже делались недвусмысленные предложения.

— Но я с первых дней на зоне решила вести себя примерно, не заводить никаких сомнительных отношений, — откровенничает девушка. — Поэтому послала ту “лесбиянку” куда подальше. Этого оказалось достаточно, чтобы ко мне больше не приставали.

Казалось бы, новые времена — новые песни: сейчас к однополой любви “общество” вроде бы относится гораздо терпимей. Но это — на воле. А на зоне, как в армии, — устоявшиеся традиции не в силах изменить даже воля генерального штаба, складывавшиеся десятилетиями принципы в одночасье не меняют. Поэтому отношение к “ковырялкам” — брезгливое и настороженное.

- Вы только не пишите про нас всякую грязь, - просят меня женщины. – А то, знаете про нас уже писали, что мы все поголовно лесбиянки. Нас это унижает. Поверьте, нам тут не до секса.

—А как же естественная физиологическая потребность? Если, допустим, срок большой, мужа нет?

— А что здесь такого? — искренне недоумевает одна из женщин. - Я и на свободе не часто этим занималась. Муж годами сидел в тюрьме, я его ждала, никогда не изменяла. А здесь напашешься до кровавых мозолей, какой уж тут секс?

Так с ними и надо

Отношения с сильным полом у большинства здешних дам и на свободе не ладились. Редко кто в колонии может похвастать счастливым браком. Многих женщин вообще до тюрьмы “довели” собственные мужья и сожители.

60-летняя Людмила Александровна, бывшая фрезеровщица из Ельца, рассказывает:

— Женщины вроде меня — те, кому за сорок, — сидят в основном за “бытовуху”. А убивают кого? Или мужа, или сожителя. Потому что сил больше нет терпеть! Вот недавно к нам пришла одна бабуля. Тоже мужа порешила. 50 лет с ним прожила, пару месяцев до золотой свадьбы оставалось. Не вынесла: “Всю жизнь надо мной издевался. Ну все, вывел он меня из терпения!”. Но ведь пятьдесят лет терпела, бедная!

Сама Людмила Александровна сидит по той же 105-й статье — “Убийство”. С Игорем ее познакомила соседка: мол, будет кому в старости стакан воды поднести. Игорь повел себя, как натуральный Шариков: пил как конь, из уютной квартиры съезжать не желал ни в какую, выгонял приютившую его хозяйку буквально на улицу, грозился убить. Людмила Александровна зарезала его, когда готовила завтрак.

— Я чистила картошку, он сидел, жрал самогонку. И вдруг вскакивает, бьет меня граненым стаканом в висок. Пробил голову, кровь ударила фонтаном, залила мне глаза. Я говорю: “Что ж ты делаешь, сволочь?” А он: “Я тебя добью”. У меня нож кухонный в руке был, и я, не помня себя, швырнула им в Игоря...

В соседнем отряде отбывает срок родная сестра Игоря. Когда узнала про убийство брата, пришла к Людмиле Александровне: “Давно его надо было!” Сестра, кстати, сидит по той же статье: прибила сожителя. Сейчас женщины дружат. Женская солидарность оказалась сильнее родственных чувств.

— Здесь многие от своих мужиков натерпелись, понимают, — говорит Людмила Александровна. — Помню, пришла я в отряд и не успела еще шагу ступить, “старожилки” у меня спрашивают: “Люда, какая статья?” — “Сто пятая” — “Кого?” — “Сожителя” — “А так с ними, с мужиками, и надо”.