О судебном деле Романа Белевицкого. Новые Известия, № 45, 16 марта 2001 г.

Зоя Светова. Статья. Еще под судом. Но уже виновен.

В зале Никулинского межмуниципального суда холодно. Слова звучат гулко и обреченно, а Роман Белевицкий все говорит и говорит: “Они спрашивали меня, у кого я брал наркотики. А я понять не мог, о чем это они говорят. Тогда они стали бить меня по телу, забили в угол, а когда я упал, били ногами, куда придется. Я сгруппировался, и удары пришлись по спине. Они били и по почкам. Потом в кабинет зашла девушка. Бить перестали...”.

Подсудимый Роман Белевицкий, обвиняемый по статье 228, части 1, 4, очень не хотел давать показания именно сейчас (“Новые Известия” уже писали об этом деле 15 февраля). По Конституции РФ он имеет право сначала выслушать всех участников процесса, а потом уже говорить сам. Но судья Валентина Комарова вынудила его отвечать на вопросы. “Что вы можете сказать о наличии у вас на руках дорожек?” — спросила она. “Ничего не могу сказать... Потому что у меня их не было и нет”, - ответил Белевицкий. “Почему вы сказали следователю, что нашли героин на дороге, а теперь говорите, что у вас его не было?” — “Потому что боялся, что, если не признаюсь, они будут меня снова бить...”.

Как это делается

Действительно, во время следствия Белевицкий несколько раз менял свои показания. Почему — видно из обстоятельств, о которых рассказывают сам подследственный и его мать. Адвокат Мераб Телоян, присланный ему ОВД “Раменки”, при первой же встрече с подсудимым заявил, что, если тот заплатит несколько тысяч долларов, то выйдет на свободу. А вообще будет лучше, если он во всем сознается. Разговор о деньгах этот адвокат заводил и с матерью Белевицкого, которой он сам позвонил и назначил встречу в юридической консультации. Мать Романа, Ольга Евгеньевна, инвалид по зрению, всю жизнь воспитывающая сына одна, совсем не производит впечатление состоятельной женщины, способной запросто выложить из кармана несколько тысяч долларов. Но Телоян умудрился и ей объявить, что, если она соберет хотя бы тысячу долларов, то сыну дадут всего семь лет, а так по статье 228, часть 4 (сбыт наркотиков в особо крупных размерах) ему грозит от 7 до 15 лет.

Вскоре Белевицкие отказались от услуг назойливого адвоката, но странности на этом не закончились. Примерно через месяц после ареста Романа матери позвонил оперуполномоченный Мирошниченко (один из тех, кто выбивал показания у ее сына) и попросил срочно явиться в ОВД “Раменки”. “Вы должны подписать протокол обыска, произведенного в вашей квартире, — заявил он. — У меня сейчас просто нет времени к вам ехать”. В кабинете вместе с оперативником находились мужчина и женщина, которых Мирошниченко представил как понятых, засвидетельствовавших проведение обыска в квартире Белевицких. Ольге Евгеньевне ничего не оставалось, как подписать фиктивный протокол, в котором значилось, что “на квартире ничего не найдено, не изъято”. Как потом рассказал Роман, во время допросов ему угрожали, что если он не сознается в сбыте наркотиков, то приедут к нему домой и найдут 5 граммов героина. Поэтому Роман, представив, что ждет мать, если к ней явятся с обыском, согласился дать показания.

Спрашивается: чем так уж были заняты оперуполномоченный Мирошниченко и следователь Розов, что они не могли выехать и провести обыск у арестованного Белевицкого, подозреваемого ни много ни мало “в сбыте наркотиков в особо крупных размерах”? Все просто: им совершенно не нужно было никуда выезжать, ведь они прекрасно знали, что у Белевицкого в квартире они ничего не найдут, поскольку он никакой не сбытчик наркотиков. Тем более что к тому времени, после угроз и побоев, он уже признался в хранении наркотиков, а его подельшик Владимир Егоров оговорил его, как сбытчика, у которого неоднократно покупал наркотики.

По закону или по сценарию?

11 марта в суде он повторил свои показания, данные на следствии: “Я покупал у Белевицкого наркотики 15 - 20 раз, пока меня не задержали сотрудники милиции, - рассказывал он. - В последний раз я купил у Белевицкого наркотики, пошел домой, убрал все на четвертый этаж, расфасовав на дозы, спрятал в электрический щиток...”. Егоров “топит” Белевицкого по полной программе, признавая свою вину по первой части 228-й статьи (хранение наркотиков без цели сбыта). За это он, скорей всего, получит не более полутора лет тюрьмы, поскольку он уже однажды привлекался по той же статье.

Судья Комарова подчеркнуто вежлива и сдержанна. Но она отклоняет по существу все ходатайства адвокатов, уверенно ведя дело к обвинительному приговору. Сомневаясь в виновности своего подзащитного, адвокаты Каринна Москаленко и Елена Липцер, просят судью разрешить провести в Институте морфологии человека РАМН современное химико-биологическое исследование, позволяющее определить по образцу волос, употреблял ли человек когда-либо в жизни наркотические вещества. Подобное исследование сняло бы все сомнения, возникающие в связи с тем, что признательные показания Белевицкого были получены после того, как его продержали несколько часов пристегнутым наручниками к батарее. Но суд Комаровой сомнения неведом “Это ходатайство преждевременно”, — заявляет она. Также, как и ходатайство о предоставлении на обозрение суда единственных вещественных доказательств: фольги с порошком белого цвета. “Вещество могло быть израсходовано при экспертизе, фольга могла быть утеряна...”, был ответ.

Что же получается?

Вещественные доказательств, “израсходованы”, протокол обыска сфальсифицирован, доказательства не добывались, а выбивались. Хочется невольно задать вопрос: это что - суд или пьеса, разыгрываемая судьей и прокурором, текст которой написан в ОВД “Раменки”?

Но, слава Богу, не все доказательства утеряны. В деле хранится медицинская справка из травматологического отделения поликлиники №8, в которой зафиксированы следы побоев, полученньк Белевицким во время допросов в ОВД “Раменки”. Этот документ сейчас изучают в Московской городской прокуратуре. Обратит ли судья Комарова внимание на эту справку или сочтет, что избиение подозреваемого - допустимый метод следствия, благодаря которому устанавливается истина и показания, выбитые с применением насилия, могут считаться достоверными? Что движет этой “беспристрастной” служительницей Фемиды с Мичуринского проспекта, 17: желание найти истину или жажда осудить во что бы то ни стало человека, против которого все - милиция, районная прокуратура и оговоривший его подельщик Владимир Егоров, выторговавший себе тем самым меньший срок?

Адвокаты, ведущие дела по пресловутой 228-й статье, знают: эти дела “проигрышные”. Можно облегчить участь своих подзащитных, только если уговоришь их признаться или договоришься с судьей. Самый большой успех, которого добивается адвокат, когда из “сбытчика” удается сделать просто “наркомана”, и подсудимый получает меньший срок. В таких делах, как правило, судьи не обращают внимания на процессуальные нарушения, допущенные следствием, и с легкостью сами нарушают закон. Классический пример: дело Белевицкого, в котором закон нарушается на каждом шагу, начиная с фальсификации протоколов и кончая незаконным содержанием под стражей подсудимого.

Чем дальше, тем страшней

Дело по обвинению Белевицкого было закончено 12 декабря 2000 года. По закону в тот же день оно должно было бы поступить в Никулинский суд. Но по документам оно там оказалось только 4 января 2001 года. Следовательно, три недели Роман Белевицкий болтался между ; следствием и судом, то есть, если строго следовать пресловутой “диктатуре закона”, он содержался под стражей незаконно. Адвокаты Белевицкого подали жалобу в судебную коллегию Московского городского суда по поводу этого настоящего “надругательства над законом”. Самое удивительное, что, выслушав все их доводы, председательствующий фактически с ними согласился, обмолвившись, что по закону Белевицкого должны были бы выпустить на свободу в полночь 12 декабря, поскольку после завершения дела ему не была избрана новая мера пресечения, она лишь оставалась прежней. Но, удалившись в совещательную комнату, он вынес формальное решение: в жалобе адвокатов... отказать.

“Я жду приговора, чем он ближе, тем мне становится страшней, — пишет Роман Белевицкий из тюрьмы. - Больше всего мне не нравится, что в дальнейшем у меня не будет много друзей. Но здесь в тюрьме говорят: не верь никому, кроме Бога и матери. Меня ожидают долгие 8 лет...”.

Обреченность. Она сквозит во всем: в письме из тюрьмы, в холодном зале Никулинского суда, в холодных глазах судьи Комаровой, которая, кажется, забыла, что председательствующий на процессе - арбитр, он приходит туда искать истину, а не поддерживать обвинение против того, кто сидит в клетке для подсудимых. Судья призван обеспечить состязательность сторон в процессе, он не имеет права становиться “вторым прокурором”.